Уйгурский сепаратизм в контексте региональной безопасности

События последнего десятилетия не оставляют сомнений в том, что после краха системы конфронтационной биполярной стабильности во многих потенциально нестабильных регионах происходит эскалация не только новых, но и старых конфликтов. В «зонах вакуума силы» любая перекройка ландшафта влечет за собой цепную реакцию. И не факт, что даже развитые в военном отношении страны, прежде всего те, у которых на высоком уровне отработана концепция борьбы с локальными угрозами (в том числе «хирургического вмешательства»), смогут адекватно и вовремя на них отреагировать.

В этом плане особую опасность представляет Средняя Азия, в особенности её восточный субрегион – Джунгария на севере и Восточный Туркестан южнее. Многими экспертами признается высокая вероятность нарушения этнополитической ситуации по следующим направлениям:

Таримская долина – Ферганская долина;

Турфан – Хами – Урумчи;

Инин – Семиречье (Алматы).

Если принять эти направления за векторы, то трудно не заметить, что все они перекрещиваются в центральной части Синьцзян-Уйгурского автономного района (СУАР) КНР, причем в первом и втором случаях пересекаются киргизско-китайская и узбекско-китайская границы, а в третьем – казахско-китайская. Сразу становится ясно, что локализовать конфликт в границах автономии изначально не представляется возможным. Он автоматически перестает быть сугубо внутренним делом Китая и его интернационализация – явление объективное.

Уйгурский узел

В синьцзянском сепаратизме ярко выражены этнический, религиозный, политический компоненты, а сам он характеризуется как неоднородный, что объясняется в первую очередь географическим фактором. Рассмотрение западной «новой» окраины (т.е. Синьцзяна – досл. с кит.) как единого целого – заблуждение. Китайская часть Восточного Туркестана состоит из четырёх районов, каждый из которых обособлен и находится под влиянием одной из соседних зарубежных культур, мало контактируя с тремя другими. Исторически сложилось так, что значительно проще было преодолеть огромные расстояния через горные перевалы Памира, Гиндукуша, Кунь-Луня и Тяньшаня, чем делать то же в условиях пустынь Такла-Макан, Гоби и Алашань. Как следствие, это стимулировало появление относительно стойких, локальных оазисних идентичностей. Западная зона, земли исчезнувшего в XVIII в. тюркского Кокандского ханства, охватывает подавляющее большинство оазисов Таримской впадины, частично Ферганскую долину с городами Андижан и Коканд, Ош с близлежащими к ним районами. Южная зона от Яркента и Хотана к Керии испытала сильное индийское влияние, что и обусловило ее внешнюю ориентацию на эту страну и в особенности на Пакистан. Вместе с тем север Джунгарской равнины вместе с Семиречьем образует т.н. Северную зону. Наконец, восточную часть СУАР с главным городом – Урумчи относят к Восточной зоне.

Разные подходы к самоидентификации уйгурами собственной национальной принадлежности находят свое отображение в структуре нацонально-освободительного движения. Так, Западная и Южная зоны находятся под влиянием радикально настроенных сепаратистов, предрасположенных использовать в своих политических программах элементы идеологии ваххабизма. Исламские традиции, близость афгано-таджикского коридора активизируют это движение, предопределяя антиправительственные выступления в киргизской части Ферганской долины. Как ни парадоксально, непосредственно СУАР как центр освободительного движения в сравнении с периферийными оазисами распространения сепаратизма благодаря осторожной политике руководства КНР лишь в отдельные годы отличается особой активностью – в 1997, 2001 и т.д.

Но, самое интересное, после 1978 года этнический компонент в этой китайской автономии малозаметен. Во-первых, после возвращения Ден Сяопина к власти после свержения «четверки бандитов» Туркестан превратился в аналог российской Колымы: даже трудно себе представить, сколько там оседлых зеков. Женясь на местных девушках, они невольно способствуют денационализации края. Во-вторых, уйгуры – не единственный коренной народ на этих землях. Кроме них здесь ещё проживает около 100 монгольских семейств-кланов. Без финансовой помощи со стороны исламистских организаций Ирана, Пакистана и Сирии разжечь искру сепаратизма в Синьцзяне при таком калейдоскопе этнических групп было бы неимоверно сложно.

Так, например, в мае 1997 года органы Министерства национальной безопасности Киргизстана нейтрализовали подпольную организацию ваххабитов. Глава ведомства Мисир Аширкулолва заявил, что в ходе расследования были найденные доказательства того, что их стратегической целью было создание в Ферганской долине на территории Узбекистана и Киргизии Кокандского ханства на фундаменталистских принципах.

Ныне наиболее активной мусульманской организацией, борющейся за обособление Синьцзян-Уйгурского автономного района от КНР, является Исламское движение Восточного Туркестана (ИДВТ). Эта структура имеет мобильные отряды боевиков, органы управления, разведки, контрразведки, пропаганды и материально-технического обеспечения. Зафиксировано, что в 1999 году на территории Афганистана состоялась встреча Усамы бин Ладена с лидерами ИДВТ и ИДУ (Исламского движения Узбекистана). По неподтвержденным, однако заслуживающих высокого доверия данным, цепочка замыкается на одном из религиозных авторитетов Сирии Абу Сухайиби Аль Ансари. Тем не менее, достоверно известно, что основная подготовка боевиков ИДВТ, которая осуществлялась в учебно-тренировочных центрах Пагман, Баграм, Асадабад, Шинварн оплачивалась за счет средств саудовской организации «Хаяти Хилолй ахмари сазды» (руководитель – сын покойного диктатора Пакистана Зия Уль Хака). То же самое подтверждают данные пакистанской межведомственной разведки (ІSІ).

На сегодняшний день деятельность ИДВТ значительно усложнилась, поскольку Соединенные Штаты Америки внесли ИДВТ в список террористических организаций. Это означает, что на территории США их собственность и банковские счета будут арестованы. Во время своего визита в Пекин в августе 2002 года заместитель госсекретаря Ричард Армитидж прокомментировал эти действия следующим образом: «ИДВТ не принадлежит к опасным группировкам, хотя к ним и будут применяться финансовые санкции». Вероятно, на такой шаг Соединенные Штаты пошли под давлением Китая. Согласно официальной статистике в течение последних нескольких лет в ходе борьбы за создание Восточного Туркестана погибло 162 человека и ранено более 400. А вообще наибольшие проявления уйгурского сепаратизма были отмечены в апреле 1990, феврале 1992, мае 1996, феврале 1997, январе 1998 и марте 2002 годов.

Едва ли положительно влияет на стабильность в регионе наличие уйгурских сепаратистских группировок в Киргизстане, маскирующих свою деятельность под лозунгами культурно-просветительского движения. Пользуясь возможностями формальной демократии, уйгурские активисты попытались зарегистрировать Партию за Освобождение Восточного Туркестана. Министерство юстиции указанного государства отказалось это сделать на том основании, что национальное законодательство запрещает легализацию партий, ставящих себе целью обособление территорий сопредельного государства. Им пришлось удовольствоваться одним представителем (от имени уйгурского просветительского центра), входящего в Ассамблею народов Киргизстана. Это – официальная сторона дела. Неофициальная – наиболее радикально настроенные члены и дальше продолжают заниматься подпольной подрывной деятельностью.

В Киргизстане существует соответствующая база для инспирации сепаратистского движения уйгуров. Так, на его территории функционируют общества «Иттипак» («Единство»), Бишкекская правозащитная организация «Демократия», а также Уйгурский информационный центр «Эрпан». Все действуют автономно, нескоординированно, независимо друг от друга, вместе с тем претендуя на роль единоличного представителя уйгурской диаспоры. Наибольшие шансы утвердиться в желанном качестве имеет «Иттипак», тем не менее, оно занимается относительно мирной деятельностью, принципиально отказываясь от сотрудничества с экстремистскими группировками. Чтобы представить себе потенциал уйгурского национального движения, достаточно посмотреть на некоторые цифры: по данным переписи в середине 90-х годов только официально в Андижанской области Узбекистана проживало 14 009 уйгуров, в Ошской и Чуйской областях Киргизстана – 11 216. С учётом количества постоянно мигрирующих представителей национального меньшинства, все статистические данные следует, по меньшей мере, умножать на 2 или 3. Учитывая их бесправное положение, крайнюю неудовлетворенность национальной политикой правительств Киргизстана и КНР, они представляют значительную потенциальную угрозу национальной безопасности и территориальной целостности обеих стран.

Северная зона СУАР наиболее активно оказывает сопротивление политике центрального руководства КНР. Здешнее население поддерживает тесные связи с диаспорой Казахстана. Только там проживает, по данным переписи, 185 301 уйгур. По данным агентства Франс-Пресс, восточнее от Алматы и вдоль по восточной границе Казахстана действуют, по меньшей мере, четыре подпольных организации, главные штаб-квартиры которых находятся на территории Синьцзян-Уйгурского автономного района: Организация объединенного национального революционного фронта Восточного Туркестана (ОНРФВТ), Партия освобождения Уйгурстана, Восточно-туркестанский объединенный союз молодежи, Исламская партия возрождения. Первая и последняя из перечисленных – именно те объединения, которым приписывают активную террористическую деятельность. В свете этих обстоятельств становится понятной позиция Китая, который выдвигает наибольшие претензии к Казахстану, обвиняя его в том, что он уклоняется от принятия мер по борьбе с терроризмом. Насколько Китай обеспокоен этой проблемой, указывает тот факт, что стороны заявили о ее наличии на официальном уровне еще в Декларации от 1993 года. Они обязались сотрудничать в борьбе с международным терроризмом, организованной преступностью, контрабандой и тому подобным. Слово «терроризм» артикулированно прозвучало в Общей декларации 1995 года. С другой стороны, можно понять и позицию Казахстана, который осознает, какими будут последствия выдачи лидеров и активистов уйгурского национального движения. Уже неоднократно смертная казнь захваченных на территории СУАР боевиков приводила к волнениям на местном уровне среди казахских уйгуров. И вдобавок 1 млн. 296 тыс. местных казахов на слове и на деле поддерживают братьев-уйгуров по вере. Особенно выражается сочувствие идеям, связанным с обособлением от КНР и созданием мощного пантюркистского (хотя халка-монголы – не тюрки) движения в границах Восточного и отчасти Западного Туркестана.

Перспективы региональной безопасности

Интересным феноменом уйгурского сепаратизма Северной зоны является отсутствие этнического компонента. Прежде всего выдвигаются требования политического характера и несколько реже религиозного. Идея возрождения могущественного и независимого Уйгурстана довольно популярна в узких кругах интеллигенции Урумчи. Сообща, как уже отчасти упоминалось выше, уйгуры, казахи и киргизы вместе хотят добиться создания независимого светского государства тюрков с республиканской формой правления (ислам здесь воспринимается как часть народных традиций). В принципе, северный вариант уйгурского сепаратизма выглядит наиболее привлекательно для развитых демократических государств, это своеобразная визитная карточка светских националистов-радикалов. Если бы вследствие определенных событий дезинтеграционные процессы в регионе приобрели необратимый характер, западные государства считали бы целесообразным остановиться именно на этом варианте. Таким образом, финансовая, и не только, поддержка уйгурскому сепаратистскому движению Северной зоны фактически гарантирована. Единственное беспокойство вызывает нескоординированность действий между оазисами, тем более что они не связаны между собой совокупностью интегрирующих факторов, а потому гражданская война становится неминуемой в случае раскола движения. Причем это будет борьба за полное уничтожение враждующей стороны. В среде специалистов по Средней Азии даже появился термин «феномен перманентной оазисной борьбы». Поэтому как сохранение в составе КНР нынешнего СУАР, так и его обособление с последующим образованием независимого государства, или инкорпорация этих территорий другими государствами, дестабилизируют положение в регионе. Наиболее вероятно, в среднесрочной перспективе положение в регионе будет сохранять тенденцию к дестабилизации. Это первый вариант развития событий.

Более обнадеживающие прогнозы в контексте поддержания на должном уровне региональной безопасности учитывают следующие два фактора:

1. Решение национального вопроса путем ущемления прав национальных меньшинств (в 90-х уйгуры стали нацменьшинством, составляя 40 % населения СУАР – 7,7 млн.).

Это так называемый российско-китайский вариант. Учитывая методы управления нынешнего лидера КНР Ху Цзиньтао (а события в Тибете, где он пребывал на ключевых постах, – лишний раз этому подтверждение) – следует склоняться к тому, что скорее всего он обратится к силовому решению проблемы. Введение чрезвычайного положения, позволяющее более успешно бороться с боевиками, закрытие уйгурских школ, ещё большие льготы гражданам КНР из восточных провинций, приезжающих сюда на постоянное место жительства, приведут к полной ассимиляции уйгуров с ханьцями и дунганами (китайцы-мусульмане). Российская Федерация, судя по данным российских СМИ, безоговорочно поддержит такие шаги. Тем более, что существует выработанная в рамках ШОС общая позиция относительно решения проблемы терроризма (читай: сепаратизма), которая предусматривает и крайние средства. Соединенные Штаты Америки также поддержали бы некоторые аспекты этой политики, направленные на борьбу с исламскими боевиками. Есть даже практические шаги в этой сфере, если считать одним из таких зачисление к террористическим организациям ИДВТ.

2. Поддержка Китаем уйгурского национального движения с последующей его секуляризацией.

Поддержка националистических, но либерально настроенных кругов уйгурской интеллигенции фактически приведет к упадку «северного варианта» национализма. Обдуманная и воздержанная либерализация центральным правительством КНР своей политики выбьет почву из-под ног радикально настроенных светских элементов и внесет еще больший раскол в ряды уйгурских сепаратистов. Целенаправленный подрыв авторитета исламской церкви (прошу прощения за такую вольность по отношению к термину – формально в исламе отсутствует церковная организация в европейско-христианском понимании), контрпропаганда против нее, улучшение жизненных условий крестьянства путем усовершенствования инфраструктуры автономии – крайне эффективные превентивные шаги, предупреждающие нарастание сепаратистских тенденций. Удовлетворение прежде всего экономических потребностей, деидеологизация движения обусловит его сведение на нет.

В целом, подытоживая все вышесказанное, нужно указать, что решение вопроса уйгурского сепаратизма вместе с «китайским фактором» сыграет решающее значение в будущем Центральной Азии. Окончательное решение проблемы национализма и сепаратизма на западных рубежах будет означать усиление геополитических позиций КНР в мире, поскольку даст возможность через применение экономических рычагов установить доминирующий контроль над регионом, исключительно богатым полезными ископаемыми. Из этого следует, что, учитывая последствия, политика любого государства, заинтересованного в существующем балансе сил в регионе, должна быть откорректирована соответствующим образом, а в ее позицию относительно уйгурского вопроса необходимо внести соответствующие изменения.

Павел Драган, специально для «Мировых дискуссий»