Рассказы Нурбанум Мяшрап

Нурбанум Мяшрап родилась в городе Урумчи (СУАР). В Алма-Ате жила с 1961 года. Мечтала стать художником-модельером или фотографом, но эта мечта не сбылась. С детства писала небольшие рассказы и стихи, которые печатались в газетах. Каждый герой рассказов Мяшрап взят из жизни ее близких. В настоящее время живет в Бельгии.

Персиковый сад

Вот еще немного, и будет виден бабушкин дом, но каждый раз, проходя мимо одинокой заброшенной хибары, от страха мои ноги ускоряют шаг. Пустые окна, заколоченная дверь, трава в рост человека – все это наводило ужас.
Я пробежала это жуткое место, вот знакомые ворота, хорошо, что дедушка оставляет их всегда открытыми. Я влетела во двор, словно кто-то гнался за мной.
Моя бабушка сидела, как всегда, за своей швейной машинкой. Увидев меня, она засияла от радости: «Ой, мой козленок пришел, проходи сюда, родная», – и отложила недошитое платье. Она крепко прижала меня, поцеловала в щеку и усадила рядом. У нее всегда есть что-то сладенькое, припасенное только для меня. Улыбаясь, она любуется, как я уплетаю ее угощение. Закончив трапезничать, мы усаживаемся, я кладу голову на ее колени, она нежно гладит мои волосы, рядом с ней я чувствую себя спокойно, как младенец в колыбели. Затаив дыхание, слушаю деревенские новости и наконец нерешительно спрашиваю:
– Бабушка, а почему тот дом, на углу, всегда пустой, и кто жил там раньше?
– Зачем тебе это? – недовольно спрашивает она. – Что, боишься проходить мимо этого дома?
Немного помолчав, словно заглядывая в прошлое, бабушка начала свой рассказ.

Тогда, в 40-е годы, в Кульдже тяжелое время было для всех нас, уйгуров. Но какой персиковый сад там был, весной, когда все цвело, этот сад напоминал нам рай. Хорошая семья там жила, Зайнап-апа и Махмуд-ака, и была у них только дочь Чинарям, которая росла как ангел в их персиковом саду. Других детей им Бог не дал. Много воды утекло с тех пор.
Вся деревня очень любила эту красавицу, похожую на лань. Всегда приветливая со всеми, она, обвораживая своей улыбкой, была похожа на персик из райского сада. Ее звонкий голосок часто слышался в саду, когда она пела, работая там.

Я видела птицу в райском саду,
Ее красоту описать не могу.
Она обжигает сердце огнем.
И каждый раз прихожу я сюда,
К ней любовь и надежду храня.

Но вот однажды Зайнап-апа пришла ко мне и принесла много отрезов дорогих тканей и попросила сшить на приданое разную одежду для Чинарям. Сама она плакала, что уж слишком далеко отдает свою дочь. Я понимала, что им с Махмуд-ака будет тяжело расставаться с единственной дочерью.
Свадьбу назначили на весну. Я несколько месяцев шила для невесты приданое. Старики ничего не жалели для своей нежной лани. Ковры Махмуд-ака выбирал у самых лучших торговцев на базаре, известному ювелиру он заказал золотые украшения: браслеты, серьги и кольца.
Весна в тот год пришла рано, зацвел персиковый сад, и в каждом доме говорили о свадьбе Чинарям. С каждым днем она все меньше улыбалась, не слышно было ее голоса в саду. Часто, глядя на свою дочь, Зайнап-апа торопливо вытирала навернувшиеся на глаза слезы. И вот настал день свадьбы. Из далекого горного селенья приехал жених со своими подарками. Видно было, новые родичи Зайнап-апа и Махмуд-ака не бедные. Они пригнали быка, корову и десяток овец, а для невесты дорогое платье и головной убор ручной работы. Четыре дня гуляли все в деревне на свадьбе у Чинарям, играли музыканты из большого города, танцующим дарили платочки, которые вышивала сама невеста. Прощальный день запомнили все. Вот лошади, запряженные, нагруженные приданым невесты, стоят у ворот. Махмуд-ака сказал последние пожелания для молодых и дал благословение в дальнюю дорогу, и вдруг Чинарям бросается в объятия родителей, судорожно рыдая, она опускается на колени перед ними, целует их ноги, нежно берет их старческие руки, прикасаясь губами, шепчет: «Простите меня!» На это было тяжело смотреть: слезы стариков, рыдание Чинарям. Вся деревня плакала, словно на похоронах. Вдруг поднялся сильный ветер, он словно успокаивал нас, осушая наши слезы и остужая боль в груди.
Зашумели деревья, и со стороны персикового сада появился розовый снег из лепестков. Этот поток необычного снега из розовых лепестков, нежно кружась, падал на наши головы. Чинарям, подняв заплаканное лицо, ловила розовый снег и говорила: «Спасибо вам, я буду скучать!» В этот момент она была похожа на ангела, осыпанная розовыми цветами персикового дерева.
В тот год персиковый сад не принес плодов, и Зайнап-апа нечем было угощать деревенских детей, которые часто прибегали во двор к старикам узнать о Чинарям. С нетерпением старики ожидали, что вот приедут от сватов посланцы с вестью о рождении внука, но прошел год, а вестей все не было. Несколько раз старики ездили навещать дочь, а с возвращением они становились все грустнее. Большое хозяйство у них, говорила Зайнап-апа, моя Чинарям все делает по хозяйству: ухаживает за скотом, доит десять коров, и за все дни, что гостила там, только мельком видела свою дочь, а мы ведь дома оберегали ее от тяжелой работы. Дома Махмуд-ака не давал подходить ей к конюшне, а там всю эту работу она делает наравне с батраками. От такой тяжелой работы не принести ей наследника, говорила она, утирая слезы. Махмуд-ака ходил теперь поникший, и часто можно было его видеть сидящим под персиковым деревом. Опустив голову, он тихо шептал: «Чинарям, Чинарям, что я наделал, как я мог отдать тебя так далеко. Пропади оно пропадом, их богатство, собранное слезами моей дочери. Прости меня, детка, я хотел как лучше…»
Так проходили годы. Только один раз как-то зимой приезжала Чинарям к родителям. Все с трудом узнавали ее: худая, сгорбившаяся, она была похожа на тень, только ее большие глаза говорили: это – я. Каждой осенью Махмуд-ака отправлял большие корзины с персиками для Чинарям и молил Бога дать ему внука, надеясь, что хоть сорок дней после рождения ребенка она будет рядом с ним. Но с каждым годом надежда на это таяла.
Прошло долгих семь лет. Как бы ни тяжело было старикам, но по обычаю они должны были забрать дочь. Говорят, она бесплодная – так, сокрушаясь, судачили женщины в деревне. Ее возвращение было как освобождение. Но неудавшаяся жизнь – это трагедия для любой девушки. После возвращения почти месяц мы не видели ее. Но вот однажды рано утром она заглянула ко мне. «Заходи, милая, садись, вот, получила письмо из города, прочти», – и я усадила ее за стол, хотя это письмо было прочитано давно. Чинарям, стесняясь, присела. Только теперь я увидела, что к ней вернулась былая красота, она словно расцвела во второй раз. И вдруг у меня мелькнула догадка: да она ведь беременна, но я тут же отогнала эту мысль. Прочитав мне письмо, она тихо спросила: «У вас нет лекарств от болезни желудка, или я персиков объелась, что-то с желудком, все время тошнит». Я подсела ближе к ней, погладила ее живот. Да, я не ошиблась, она беременна, даже знаю, кого она ждет, – это мальчик. Она сразу поймала мой взгляд: «Вы не ошибаетесь? Этого не может быть! Все эти семь лет… и, выходит, я вернулась, имея уже ребенка под сердцем». Она бросилась ко мне и заплакала. Это были слезы отчаяния, обиды и радости. Как радовались старики! Махмуд-ака зарезал барана, послал новость сватам и ждал со дня на день зятя в гости, а как суетилась с приготовлениями Зайнап-апа, она наготовила сладостей, напекла лепешек. Ожидание гостей, радость долгожданного дня захватили все село, но вот странно, муж Чинарям не спешил, прошло два дня, его все нет. Наверно, хозяйство не с кем оставить, оправдывал его Махмуд-ака, все поглядывая на дорогу. Так и не дождавшись гостей, они разделили мясо между соседями и раздали сладости детям. Поздней осенью Чинарям родила мальчика: красивого, с темными волосами и большими глазами, как у матери. Весной Махмуд-ака повесил люльку в саду среди персиков: «Вот, теперь у меня еще сын, есть кому заступиться за нас», – говорил он, ласково глядя на дочь. Снова запела Чинарям, в саду укачивая сына в люльке, она сияла от счастья. То, что муж ее женился на другой, ее не сильно огорчило, но в душе у нее был страх, ведь если у него не родится наследник, то он может забрать ее сына (это обычай наших предков). Почему так жестока к ней судьба? Никто не мог понять.
Когда мальчику исполнилось пять лет, приехал его отец, от второго брака родились одни девочки, он приехал за наследником. Старики не могли противиться обычаям, решили, что мальчик должен жить с отцом. Если человек умирает заживо от горя – то именно так умирала на глазах у людей Чинарям, когда разлучали ее с сыном. Она рвала свои волосы, царапала до крови лицо и выла, как волчица, потерявшая своих волчат. Люди, стоявшие вокруг, не могли удержать слез. Вот муж посадил ребенка на лошадь, Чинарям схватилась за мальчика, который от страха не понимал, что происходит, он плакал, тянулся к ней ручонками, но муж грубо вырвал его из рук матери, отшвырнув ее. Она упала прямо в грязную лужу и стала биться в судорогах, голос ее охрип, она каталась в истерике. К ней подбежали ее родители, но она смотрела на них обезумевшими глазами. Она ползала на коленях перед мужем, умоляя его оставить сына. Как велика любовь матери к ребенку! А потерять его при жизни не пожелаешь даже врагу. До сих пор сельчане вспоминают этот страшный день. Не каждый отваживался проходить мимо их двора, оттуда слышался плач Чинарям. От горя у нее помутился разум, она все время звала сына и говорила всем: «Вот он вырастет и придет к нам, а я его персиками угощу, вот смотрите, сколько для него я собрала», – и с полным подолом персиков она ходила по деревне. Бедный Махмуд-ака каждый раз возвращал ее домой, приговаривая: «Что ты, милая, давай его дома подождем», – и она, как ребенок, соглашаясь, шла рядом с ним. Смотря на нее, мы прятали слезы от стариков. Не долго продержалась Зайнап-апа, она скончалась, не выдержав мучений дочери. Махмуд-ака все еще надеялся на выздоровление Чинарям, к каким только знахарям он ни водил ее. Однажды зимой Чинарям убежала из дома в поисках своего сына. Бедный Махмуд-ака обежал все село, спрашивая о дочери, а нашли ее далеко от деревни, ночью. Старик сильно замерз в этот день и всю зиму пролежал в постели, его душил кашель, а ранней весной он покинул этот мир. Он просил перед смертью: «Не оставляйте мою дочь одну, даст бог, вернется к ней разум». На похоронах отца Чинарям как-то странно поникла, села в уголок и тихо заплакала. Соседи очень жалели сироту, помогали, чем могли, но разум к ней не вернулся. Она снова и снова переживала тот прощальный день с сыном, словно время остановилась для нее.
Как-то осенью я встретила ее на мосту, она придерживала свой подол, где лежали красивые спелые персики, она брала в руки по одному персику и бросала в воду, приговаривая: «Вот этот попробуй, мой козленок! Какие они спелые, кушай, это все для тебя, мой сынок, пусть эта вода донесет тебе мой подарок». Ее волосы были растрепаны, ноги босые, в ссадинах. Я нежно обняла ее: «Пойдем, доченька, в дом, ты вся холодная». Искупала ее, привела в порядок ее одежду, она все время смотрела на дверь, словно ждала кого-то. Силы ее покидали с каждым днем, по ночам она стонала, звала то мать, то отца, а иногда, просыпаясь, пела колыбельные песни. Это было тяжело видеть. Она таяла на глазах. Все реже вставала с постели. Однажды ночью она с криком проснулась, прося: «Откройте дверь, это мама с папой пришли, вы слышите? Они зовут меня». – Сказав так, она положила голову на подушку и начала молиться, просить прощение и долгой жизни для сына. Потом ясно и четко сказала мне, протягивая маленький сверток: «Это для невесты моего сына, передайте ему, я вас очень прошу, и наш персиковый сад с домом». Она ушла в мир иной под утро, так и не дождавшись встречи с сыном. С собой унесла огонь любви, с которым не справился ее разум. За могилками этой семьи ухаживает твой дедушка, а сын так и не появился в наших краях, ему уже лет восемнадцать, наверно. Видно, сердце у него, как у его отца, каменное, а вот тот сверток для него храню: это ее золотой браслет, серьги и кольца, которые она надевала на свадьбе.

– Чинара, Чинара! Деточка, вставай! Дедушка пришел, ужинать пора.
Я открыла глаза и увидела лицо бабушки. Я нежно обняла ее и тихо шепнула ей на ухо:
– Бабуля, вы никогда, слышишь, никогда не умирайте с дедушкой, я вас очень люблю и буду всегда слушать вас.

Возвращение

Горячий воздух обжигает грудь, так сухо в горле от острой боли в груди, хочется кричать, позвать кого-нибудь. Он делает усилие, но не слышит своего голоса. Его ноги ранит эта сухая перепаханная земля, так больно наступать на борозду перепаханной земли – она тянулась в бесконечность. Глаза ищут хоть капельку влаги, немного зелени, чтобы укрыться от этой жары, так тихо кругом, эта странная тишина режет слух, и боль в груди вырывается наружу, уже нестерпимо держать ее. Вот наконец-то он видит маленький клочок зелени вдали и ускоряет шаг, бежит туда, хрипя от боли. Его удивляет контраст – зелень и рядом поле засохшей земли. Подойдя ближе, он натыкается на изгородь, отделяющую от него этот зеленый участок, и судорожно ищет вход туда. Пройдя немного вдоль изгороди, раздвигает руками густую зелень, чтобы позвать на помощь, его удивляет этот пейзаж за изгородью. За густой зеленью – цветущий сад, и посреди сада протекает прозрачный ручей, а возле воды, спиной к нему, сидит старик, до боли знакомый ему. Даже отсюда видно, как на дне ручья плещутся маленькие рыбки, огибая чисто промытые камни с водорослями, а вода искрится на солнце. Ну, где же эта калитка, как попасть мне туда? Он опирается грудью на изгородь, и вдруг на той стороне слышит знакомый родной голос:
– Сынок, остановись, тебе нельзя сюда, потерпи немного, – подняв голову, он видит отца.
– Отец! – и руки тянутся к нему, чтобы обнять, но эта проклятая изгородь не пускает. В голове мелькает мысль: ведь отца давно уже нет, но сердце не хочет мириться с этим и стучит от радости.
– Почему ты здесь? Отец, впусти меня. Мне больно, я не могу больше терпеть эту боль, как хорошо, что ты рядом, мне так многое тебе надо сказать, – но отец отталкивает его от изгороди, сурово глядя ему в глаза, как раньше в детстве, когда он сердился. Он смотрит недоуменно на отца и только теперь видит, как он молод, хотя прошло столько лет. Всем телом прильнув к изгороди, он хочет прикоснуться руками к отцу, не понимая, что это с отцом. Боль внутри, смешиваясь с обидой, вырывается горьким неудержимым плачем. Отец смотрит на него с жалостью и тихо говорит:
– Успокойся, сынок, не то дедушка услышит, – и показывает на старика, сидящего спиной к ним. Голос отца уже звучит мягче: – Ты у меня старший, вся надежда на тебя, кто же будет помогать матери поднимать на ноги твоих младших братьев и сестер? Ты очень нужен маме, ты слышишь, она зовет тебя, иди, сынок, назад к ней.
– Назад? – переспрашивает он и оглядывается на эту сухую борозду земли, по которой он только что пришел, обдирая ноги. – Не могу, отец, мне больно идти, помоги, впусти меня, пожалуйста!
Далеко за полем он слышит голос матери:
– Сынок, милый, иди ко мне, смотри, твои родные тебя ждут.
Он обреченно смотрит вдаль, где так сухо, больно идти обратно по этой перепаханной земле, и он еще раз с надеждой поворачивается к отцу, но его уже нет, а только еще яснее слышен голос матери. Острая боль вырывается из груди, сметая все на пути, он чувствует, как его тело освобождается от горячего потока.
– Доктор! Доктор! Мусаеву плохо, у него кровь горлом пошла, – крикнула медсестра дежурному врачу.
– Срочно в операционную, нужна экстренная помощь, – приказал доктор, взглянув на больного, лежащего на подушке в луже крови.
Через неделю после операции Курванжана перевезли в общую палату. Сосед по палате мирно спит после процедур, а Курванжан смотрит в окно, где в парке госпиталя в бронзовом одеянии осень. Он не любил это время года, когда обострялась его болезнь, и почти каждую осень он проводил в больнице. В дверь палаты тихо постучали, он повернулся и увидел молодое лицо девушки, она вопросительно посмотрела в сторону соседа:
– Здравствуйте, папа уснул? – спросила она своим бархатным голосом и зашла в палату.
Курванжан от неожиданности широко улыбнулся девушке, от чего она смущенно покраснела. Старик в углу проснулся и привстал на кровати, приговаривая:
– А! Изят пришла, моя ласточка, – и обнял девушку, поцеловал в лоб, поправляя ее густые волосы. – Это моя средняя дочь, – сказал он, поворачиваясь к Курванжану.
Девушка села рядом с отцом и вполголоса стала расспрашивать о его здоровье, а Курванжан рассматривал это прекрасное создание с длинными ногами. Ее густые волосы, которые как шапка все время падали на лоб, и она красивым движением руки поднимала их с лица, покрытого веснушками. Она, как глоток свежего воздуха, принесла в палату свежесть, и в эту минуту Курванжан забыл о своих мрачных мыслях и восхищенно смотрел на нее.
Она приходила к отцу каждый день, старик ждал ее прихода больше, чем других детей, действительно, она была необычна, очень внимательна к старику и знала, как ему угодить, могла часами гулять с ним по парку и все время рассказывала ему что-нибудь интересное. Курванжан, не понимая себя, невольно ждал ее, а после ее ухода долго говорил с ее отцом, и с каждым днем он узнавал о ней все больше и больше. Он не мог понять, почему так радуется встрече с ней, неужели это любовь? – спрашивал он себя каждый раз. Иногда, когда их взгляды встречались, он трепетал от счастья. Старик поправился и готовился к выписке. У Курванжана заныло в груди: ведь сегодня в последний раз Изят придет к отцу. В палате на тумбочке стоял большой букет белых хризантем, они напоминали приближение зимы. Эти последние цветы осени принесла Изят, она вся сияла от радости, нежно прижимаясь к отцу. Уходя, она пожелала скорого выздоровления всем, и они ушли с отцом, только букет хризантем заполнял пустоту в душе Курванжана. Он понимал, ведь она намного моложе него, эта проклятая болезнь и больница не лучшее место для встречи. Курванжан отвернулся к окну и вспомнил рассказы мамы, как она, нося его под сердцем, работала на шахте с наказанными женами врагов народа, когда отца отправили на каторгу. Так китайские власти в 1958 году в Урумчи избавлялись от уйгурской интеллигенции. Мама все оправдывалась: «Ведь нам тогда не давали маски, и, видно, твои легкие тоже пострадали». И каждый раз она горько плакала, глядя на сына после очередной операции. Он никогда никого не винил и только сейчас понял, что Изят стала для него спасением, как единственный островок, куда тянулась его душа.
На следующее утро ему сделали контрольный осмотр, доктор довольно улыбнулся, похвалив его, как быстро он идет на поправку. Вернувшись в палату, он остолбенел от удивления: на стуле, возле его кровати, сидела Изят.

Глаза из прошлого

Дверь сильно хлопнула. Она вздрогнула. Ушел! Она стояла, тупо смотря на закрытую дверь. Да, он не вернется. От возбуждения и ссоры еще пульсировала в голове кровь. Мелкая дрожь, сухость во рту – она устало опустилась на диван. К горлу подкатил комок, и нечто похожее на звериный вой вырвалось из груди. Она рыдала от обиды, от унижения и от безысходности. Весь мир отвернулся от нее в этот миг. В соседней комнате заплакал ребенок, она встрепенулась и бросилась туда и уже через несколько минут с сияющим умилением хлопала в ладоши, приговаривая: «Моя радость, ты пошла! Давай, милая, еще, не бойся, мама рядом». И, смешивая свое горе с радостью от первых шагов дочери, она снова заплакала. Обняв свою крошку, она смотрела в пустоту, а перед глазами, как лента, пробегала ее короткая жизнь, полная горечи и обид. Нет, это не плач, это больше стон раненого зверя, попавшего в капкан. Вот она еще ребенок, резвится в родительском доме, и далекое, слегка потухшее с годами ощущение счастья вновь охватывает ее. Расплывчатый образ родителей. Звуки дутара и мягкий голос отца. Вот мама, она кружится в танце, ее звонкий смех. Отец смотрит на маму с восхищением, иногда, поворачивая голову к ней, подмигивает: «Вот какая у нас мама!» Потом все плывет перед глазами: война в Афганистане, проводы. Во всем мире весна, и у них город утопает в цветах. А где-то словно гнойная рана прорвалась и остановила время, унося жизни. Смерть, боль, раны, осиротевшие души, обезумевшие глаза рыдающих матерей над телами своих детей. Ее родители должны были идти на эту войну ради своих идей, ради спасения жизни других, и, может быть, через много лет люди будут помнить их имена. Они работники Красного Креста, для кого долг был превыше всего. Их тела нашли рядом, в кармане белого халата матери лежала фотография, где они втроем в парке, рядом с детскими каруселями. На этом закончились яркие краски жизни, и пошли серые монотонные дни, полные разочарований и обид. Она повернулась к стене, где висела фотография ее родителей, они улыбались ей, счастливые и вечно молодые. Как вы мне нужны сейчас, почему вы оставили меня одну? И горячие слезы капали на маленькую кучерявую головку дочери, она прижимала ее к груди – единственное утешение в жизни. Нужно уйти, подумала она, но куда? Я ведь не одна, кто согласится оставить нас надолго? Пока суд, и смогу ли я выдержать все это? Она с какой-то решительностью стала торопливо складывать вещи в чемодан. Вот она сидит одиноко в зале ожидания, за окнами вокзала сгущались сумерки, и от этого еще больше заныло в груди, малышка мирно спит на руках, тело ноет от усталости и побоев. Денег хватило только на билет до города, где жила подруга матери, ее там не ждут. Как давно она не видела тетю Дину, она жила далеко на севере. Сколько раз хотелось поехать, погостить у нее, но вечная проблема – нехватка денег. Да и он был недоволен всегда. Она боялась даже и заикнуться, как ей хочется к тете Дине. Иногда тетя Дина приезжала сама, привозила много подарков, и каждый раз, рассказывая о маме, она плакала.
Через большой зал вокзала мимо нее проходили люди, они торопились, суетились, расставались и встречались, и каждый человек в этом зале знал, куда ехать и кто его ждет, только она сидела с отрешенным видом. Вдруг за ее спиной мягкий мужской голос позвал кого-то:
– Мама, еще рано до твоего поезда, вот присядь сюда, здесь свободное место. – И, обращаясь к женщине с ребенком, он вежливо спросил: – Мы вас не побеспокоим?
– Что вы, конечно, нет, – ответила она.
И пожилая женщина села рядом с ней, взглянув ласково на спящую девочку.
– Как приедешь, позвони сразу, а в субботу встретимся, и не волнуйся за меня. – Сказав это, мужчина обнял мать.
Через несколько минут объявили посадку, мужчина взял багаж матери, и они ушли. Она тоскливо посмотрела им вслед, и вдруг он обернулся, и их взгляды встретились, он на минуту приостановился, словно вспоминая что-то. Он уходил, а сам еще несколько раз оборачивался. Через полчаса за спиной раздался тот же мягкий голос:
– Простите меня, это снова я, – услышала она. Он присел рядом с ней, внимательно разглядывая ее. – У вас такое знакомое лицо, как вас зовут?
Она смущенно опустила глаза и тихо сказала:
– Нет, нет, вы обознались, мы не знакомы! – Вдруг девочка на руках проснулась и начала хныкать. – Сейчас, Биби, малышка, потерпи немного, – и она дала девочке бутылочку с молоком.
– Ну да, конечно! Я вспомнил! – вскрикнул мужчина. – Вы очень похожи на доктора Биби, она спасла меня…
Он не договорил, как женщина вдруг зарыдала, закрывая лицо руками.
– Это моя мама, – сказала она.
Не зная, как ее успокоить, он взял ее за руку. Она подняла голову, и только теперь она увидела перед собой мужчину лет сорока с седыми висками.
– Арул, – представился он и стал рассказывать историю, похожую на сказку о добром докторе Биби, которая спасла ему жизнь. Он долго рассказывал о ней, смотря на эти знакомые глаза из прошлого, когда он, восемнадцатилетний солдат, умирал от ран в полевом госпитале далеко от родины. С тех пор прошло двадцать лет, и вот теперь перед ним те же глаза, только они наполнены болью.
Через несколько часов из здания вокзала вышел мужчина, держа на руках девочку, а рядом – хрупкая женщина. Они оставляли за собой шум вокзала.
В дверь позвонили, девочка открыла и вскрикнула от радости: «Мама, папа, бабушка Дина приехала!» – и она бросилась в ее объятия.
– Арул, к нам гости! – позвал женский голос из кухни, а в соседней комнате заплакал ребенок. На стене с фотографии на них смотрели вечно молодые родители.

Святой долг

1945 год. На исторической родине уйгуров (СУАР) закончилась война с Японией.

На дворе середина марта. Снег падает большими хлопьями на нежные набухшие почки деревьев. Кругом сыро, под ногами хлюпает жижа из талого снега. Гуляйсям торопливым шагом направилась в сторону дома подруги, а под фуфайкой она придерживает маленький букет из нежных цветов. Чем ближе подходит к дому Хатарям, тем сильнее ее ноги замедляют шаги, а сердце ноет от боли за подругу: вот уже год, как Хатарям лежит после ранения, и с каждым днем она слабеет. Подойдя к калитке, Гуляйсям остановилась, чтобы собраться с мыслями и взять себя в руки: ведь вчера подруга уже не узнавала никого. Бедная ее мама говорила, гладя руки дочери: «Доченька, это Гуляйсям, твоя подруга», – а Хатарям смотрела на мать пустым взглядом, все время повторяя: «Что так темно, мама, зажги лампу», – хотя в комнате было светло от дневного света.
Гуляйсям постучалась в дверь, ей открыла пожилая женщина, еще больше осунувшаяся от горя, она с порога бросилась с плачем в объятия Гуляйсям, все время причитая: «За что мне такое горе, за что ей такое мучение, что мне делать, доченька?» Немного успокоив несчастную мать, Гуляйсям зашла в комнату к подруге, от увиденного вздрогнула: в углу комнаты, возле окна на кровати лежало маленькое тело ее подруги, только черные, густые, вьющиеся волосы напоминали прежнюю Хатарям. Вот голова больной повернулась в сторону двери, и она вяло спросила: «Кто это? Гуляйсям, это ты?» Она ждала ее. «Встань к окну, может быть, хоть твой силуэт увижу», – еле выговорила Хатарям. Гуляйсям послушно подошла к окну, и голова подруги повернулась к ней. О чудо! Она поймала ее живой взгляд, она смотрела прямо на нее. Через минуту ее голова откинулась на подушку, и она застонала от боли. Гуляйсям подбежала к ней и увидела, что лоб подруги покрыт капельками пота и до крови прикушены губы. Она обняла это маленькое тельце, шепча: «Как мне помочь тебе, родная? Как вырвать тебя из его лап?» Тело Хатарям обмякло, боль отступила от нее, и ее дыхание стало ровнее. Она слабо улыбнулась и, еле шевеля губами, сказала: «Что, напугалась? Еще вчера он приходил за мной, уже пора мне, видно, но я не могу уйти туда, что я скажу отцу и брату, когда они встретят меня там?» Немного собрав силы, она сказала: «У меня просьба к тебе, Гуляйсям, в этом письме к маме ты все поймешь». Хатарям протянула конверт, запачканный кровью: «Я писала его перед боем». Она говорила с трудом, язык ей не подчинялся: «Умоляю! Не забывай мою маму, подруга, она остается одна, одна», – повторила несколько раз. Гуляйсям взяла письмо, заливаясь слезами, ее руки дрожали, и она беспомощно смотрела на подругу, как та последними силами цеплялась за жизнь. «Нет, не оставляй меня одну, родная! Прости меня, милая, как я несчастна», – причитала мать, закрыв своим телом бездыханную Хатарям, вопли несчастной матери, потеря близкой подруги разрывали сердце Гуляйсям. Гуляйсям плакала, повторяя имена всех, кто был близок и дорог ей в этой жизни, кого унесла война, болезнь и голод. Гуляйсям выбежала на улицу и, дойдя до калитки, упала на колени и стала бить кулаком об землю, крича: «За что?! Это неправильно, ведь она должна жить! Хатарям, что ты так поторопилась уйти, ты же любила эту жизнь?» Тяжелые мокрые хлопья снега падали на лицо Гуляйсям и, смешиваясь с ее горячими слезами, текли по щекам.
После похорон Гуляйсям открыла письмо Хатарям, навернувшиеся слезы мешали ей читать, а между строк она слышала голос подруги.
«Я пишу тебе это письмо, дорогая моя мама, перед боем, на поляне возле маленькой речки, вдоль которой стоят красивые тополя. Я мечтаю прижаться к тебе, мама, упасть к твоим ногам и не отпускать тебя. Как часто ты снишься мне в нашем доме. Под виноградником. Ты любуешься мной, прикасаясь своими нежными руками к моим волосам, приговаривая: «Вся в отца, красавица моя», – и это ощущение счастья и тепло твоих рук согревают меня. Я просыпаюсь вся в слезах. Мама, как я скучаю по тебе, прости, что я так далеко от тебя сейчас. Вот закончится война, и мы снова будем вместе, и никто уже не разлучит нас, родная, только береги себя. Помнишь, в день отъезда я попросила твой платок с головы, он всегда со мной, как талисман, он еще хранит твой родной запах. Иногда, когда на душе совсем тоскливо, я прикасаюсь щекой к нему и вдыхаю как бы воздух дома и мысленно улетаю к тебе, родному, единственному для меня человеку. Я так боюсь потерять тебя, мама. Как жаль, что мало было времени быть с тобой: то учеба в Урумчи, теперь вот эта война-разлучница, но мы верим, наступит тот день, когда мы пройдемся по нашим улицам с чисто выбеленными домами, и будут слышны наши песни, и заиграет кругом музыка. Поверь в это, мама, это будет, я вижу нашу молодежь в белоснежных вышитых рубашках на нашей свободной Родине. Эта вера дает мне силы пережить разлуку с тобой. Все, что не успел сделать для тебя отец, постараюсь исполнить я, уж слишком рано он ушел в мир иной. Помнишь, мама, как часто говорил брат: вот построю дом и посажу дерево возле него и потом обязательно повезу родителей в святые места, ведь это долг каждого сына. И поверь, мама, он бы это сделал, если бы не эта проклятая война. Теперь, когда нет ни брата, ни отца, я хочу взять этот святой долг на себя. Вот вернусь домой и повезу тебя туда. Пусть души брата и отца успокоятся, пусть земля им будет раем. Родная моя, не плачь, не смотри на дорогу в ожидании меня, если бы ты знала, как нужна мне твоя поддержка сейчас, прости меня…»
Письмо было не дописано, прервано войной. Гуляйсям поняла, что душа Хатарям не успокоится до тех пор, пока не исполнен этот святой долг.

Прошло долгих тридцать лет на чужбине. Паломники возвращались из святых мест, по трапу самолета спускались две женщины.
– Гуляйсям, спасибо, доченька, – сказала старая женщина, ласково смотря на спутницу, которая нежно придерживала ее за руку. Гуляйсям отвернулась, сдерживая свои слезы, и тихо прошептала:
– Спи спокойно, подруга, твой долг исполнен, и пусть земля тебе будет раем.

Нурбанум Мяшрап

Источник